Томарёва_Наташа говорит-4

Мария Томарёва

Trad-theatre@yandex.ru

 

Наташа говорит.

 

Предприниматель Сергей Иванов, огромный добряк (похожий на несколько обрюзгшего Гагарина), сидит на стуле и плачет.

Перед Сергеем его неверная жена, домохозяйка Наташа, тоже в слезах. Она пытается оправдываться. Бесполезно – рыдающий Сергей ее не слышит и смотрит сквозь, но она это плохо понимает, и говорит, говорит, говорит.

 

Наташа говорит, что Антон – единственная история за все одиннадцать лет брака, и длилась она только два месяца. Это Сергей и сам, наверное, понял, прочтя их переписку, заканчивающуюся тем последним, позавчерашним назначением встречи.

Раз он уже все равно начал читать ее личные сообщения, говорит Наташа, так пусть продолжает – и убедится, какой верной она была, как лихо там отшивала разных охальников.

 

А Сергей ничего больше читать не хочет, трет глаза кулаками, как ребенок, и стонет: «Наташка, шалава… Вот что мне теперь…», и продолжает рыдать.

 

А Наташа говорит, что она своей вины не умаляет, но вот бы Сергей попробовал и ее понять, ну, не сейчас, когда-нибудь...

Он ведь домой раньше полуночи не возвращался! Конечно, деньги сами себя не заработают, но брак – это же не только ночевка под одним одеялом.

Были, впрочем, выходные. По субботам Сергей отсыпался за всё, затем проживал вечер в свое удовольствие – ел прямо на диване и смотрел «хорошие фильмы» – голливудские, времен своего детства, все одни и те же. Воскресенья проживались в Наташино удовольствие. Оживленная, с нарядно накрашенными глазами, она шла с ним в ресторан, или в гости, или в кино, или в боулинг – «сама решай, куда пойдем», говорил Сергей, подчеркивая, что для него эти выходы – уступка...

Раз Наташа проконсультировалась у семейного психолога, и тот посоветовал оставить мужа в покое и заняться карьерой, раскрывать собственный потенциал.

Но карьера у Наташи не задалась сразу – еще на четвертом курсе Герцена она поняла, что боится школьников, и после диплома вышла не на работу, а замуж. Пару лет назад Наташа извлекла из серванта свой ненадёванный диплом учительницы химии и устроилась в какую-то фирму каким-то менеджером, но отсидела в гипсокартонной офисной камере лишь три недели. Увольняясь, она получила пятнадцать тысяч рублей и купила себе на них лаковые туфли на двадцатисантиметровых шпильках. Пройти хотя бы пять шагов на таких шпильках оказалось невозможно.

Попыток раскрыть собственный потенциал она предприняла, за одиннадцать-то лет брака, чертову тучу – занималась японской борьбой, торговала по каталогам китайской косметикой, танцевала латинские танцы, научилась плести африканские косы и делать французские маникюры, даже закончила курсы дизайна, даже проучилась две сессии «на второе высшее психолог». Но все было не то, все не увлекало, все получалось плохо. Китайскую косметику не покупали, обучение психологии начиналось со скучных общеобразовательных предметов, возиться с чужими волосами и ногтями оказалось противно. Наташин потенциал так и остался нераскрытым.

Было еще кое-что, говорит Наташа. Это – тесты с одной полоской, с совершенно необъяснимой (никакими врачами не объяснимой) одной полоской, лаконичные и безжалостные, как фейсконтрольщик, который не впускает вас в клуб – и плевать ему, как вы ждали этой вечеринки, как старательно наряжались, как холодно будет вам остаться на крыльце перед захлопнутой дверью. Сколько она понаделала этих тестов! Если бы собрать все эти узенькие картоночки, можно, говорит Наташа, понастроить из них домиков, как из спичек – хватило бы на целый город, безлюдный, правда.

Наташа говорит, что Сергей ее поймет, если постарается, и пожалеет, и простит.

 

А Сергей завывает и бормочет: «Да я этого пидора уроюи бьет себя кулаком по колену.

 

А Наташа говорит, что дело не в Антоне. Плевать ей на него! Ну, то есть, сперва было что-то такое

Антона Наташа знала по институту – он учился в том же педе на философском. В те годы он был как юноша с картин Ботичелли, и, специально подчеркивая сходство, носил длинные кудри и береты. Был Антон невысок, бархатно картавил и умел улыбаться глазами. Жесткий мальчикодефицит учительского вуза сделал его всеобщим любимцем, плейбоем и звездой безобразных студенческих пьянок. Успех подсказал Антону, что на плейбойстве и пьянках, видимо, и стоит сосредоточиться, так что на четвертом курсе он благополучно из вуза вылетел. Впрочем, его нежнейшие отношения с товарками сохранились, Антон пил на их выпускном и за ночь осчастливил, по слухам, троих сокурсниц подряд.

На самом деле, то, институтское, знакомство было шапочным. Не важно, нравился ли Антон тихой Наташе, все равно к нему было не протолкнуться. К тому же на вечеринки ее не отпускали, а общих пар с философами у химичек не было. Однажды ее сокурсница, расцеловавшись в коридоре с Антоном, бросила ему: «А это Наташа», и тот ответил, глядя умными и ласковыми темными глазами: «Я Антон, а вот Тузик». В руках у него была лохматая игрушка, которой он ткнул Наташу в ключицу и сообщил, что Тузик ее пометил. Смеялись. Тузик, правда, пометив, благополучно о ней позабыл: «Привет!» в коридорах вот все, что ей перепадало.

Но зарегистрировавшись через пару лет в социальной сети, Наташа (молодая жена Сергея Иванова) нашла Антона – и, набравшись смелости, зафрендила. Краснея, ждала – вспомнит ли. Заяку он принял, однако тем их электронная дружба и ограничилась.

Минуло десять лет, и однажды, триумфально выложив себе на страницу серию глянцевых египетских фото (особенно хорошо вышло то, где она глядит через плечо – загорелое, со сползшей купальниковой бридочкой), Наташа получила от Антона несколько лайков, и вслед за ними, безо всякой паузы – вежливое и краткое приглашение посетить фотовыставку его талантливого друга.

Собираясь на знаменательное мероприятие, Наташа перемерила не меньше десятка платьев. Антон втретил ее у метро. На нем было, кажется, то же коричневое пальто, что и в студенческие годы, поредевшие каштановые кудри (не очень чистые) он собирал в хвост, черты лица подсохли и заострились, что-то неладное было с зубами, но улыбка его темных глаз все также неотразимо обаяла. Выставка талантливого друга расположилась в коридоре какого-то безвестного арт-центра – штук сорок фотографий в очень аккуратных белых паспарту. Антон хвалил, Наташа, хмуря серьезно лобик, соглашалась. В коридор выходили двери, за ними слышалось многоголосое «Ом-м-м-м…» Мимо прошли две женщины, одна, с капроновым шиньоном на темени, проговорила: «Я после медитации сразу убегаюпридут сортир чинить, все дерьмо поверху плавает». Администратор арт-центра выступила из-за стойки и зорко следила за Наташей и Антоном, охраняя от них вешалки с куртками медитирующих.

Вышли. Падал мокрый снег, Наташа, надевшая под пальто легкое нарядное платье, замерзла. Антон купил ей у уличной торговки хот-догами пластиковый стаканчик кипятку с пахучим пакетиком «Принцесса Нури». Мокро блестел в фонарном свете асфальт. Антон расспрашивал ее о муже, обо всем. Наташа шла и чувствовала, что теперь, наконец-то, у нее появился друг, который все-все поймет, и, значит, никогда больше ей не будет одиноко и скучно. Он был такой особенный, такой не похожий на прочих мужиков с их похабными поползновениями Впрочем, в тот же вечер Наташа с Антоном переспали.

С тех пор раза три в неделю она приезжала к нему – днем, пока муж Сергей работал. У Антона была комната на Охте, в которую родители выселили его после совершеннолетия – в коммуналке, где он соседствовал с двумя старухами, очень его не одобрявшими. В комнате стояли две засаленные тахты (для чего две?), доисторический шкаф с мутным зеркалом, почерневший компьютер. На книжной полке – пяток философских трудов и потрепанные пестрые томики фэнтази. Желто-бурые обои треснули зигзагом, и его излом Антон с помощью маркера превратил в носатый профиль панка. По комнате гуляли две кошки – Бобрик и Кьеркегор, их пух лип к одежде. Времени у Антона было полно.

Но радовали эти отношения недолго. Секс Наташу интересовал лишь постольку-поскольку, а отпускаемую ей дозу участия и понимания приятель вскорости поумерил – Наташа стала ему надоедать. Антону нравилось, какая она чистенькая, стройненькая, ухоженная, но сил уже не было вести с ней скучные разговоры об одном и том же: муж-трудоголик, виноват сам, она – жертва, и все эти отвратительные подробности про ее обследования в пренатальных центрах. Он стал довольно груб и не очень тщательно скрывал наличие других герлфрендов. Наташе же надоело бегать в туалет и душ, пряча лицо от коммунальных соседок, которые кричали ей: «Скажи Антону, что тут не общественная уборная! Скажи Антону, что тут не горбаня! Водит и водит девок!» Надоел ей уже и сам Антон, который совершенно не замечал, что ему уже тридцать пять, и все говорил, что не в этом, так в следующем году нужно обязательно восстановиться в универе, не зря же четыре курса проучился, все носил свой вытертый берет, все гонял на велосипеде…

К тому же, говорит Наташа, она и сама вдруг поняла, как далеко ей уже за тридцать. И что отстоять себя в этой жизни она может лишь как жена Сергея – кто она еще? Покупатель, пассажир самолета, клиент салона красоты, жилец дома номер десять. А право называться женой Сергея она утратила на продавленной Антоновой тахте, и теперь она, Наташа – никто.

Сделанного не воротишь, но ведь можно как-то забыть, выжить из головы, счесть неудачным экспериментом. Ведь Сергей ничего не знает, стало быть – боли ему она не причинила. И еще – непременно ребенка! Гормоны, эко, усыновление, в конце концов. Ну и вообще, заняться чем-нибудь. Наташа чувствовала себя окрыленной. В конце концов, она еще так молода!

 

На этом месте Наташа привычно оборачивается к трюмо, но зеркало слепо, оно молчит, и лишь рыдает в нем отраженный Сергей.

 

Расстаться с Антоном она решила при встрече. Именно при встрече, говорит Наташа, не звонком, не сообщением, чтобы острее ощутить торжественность момента и серьезность своих намерений. Она написала ему, что будет через час (умолчав, зачем), и действительно, через час уже переходила проспект, думая, что ее Сергей – золото, что теперь все будет у них иначе.

Эти хорошие, светлые, правильные Наташины мысли и оборвал неостановимо мчащий вперед – наперекор всем зебрампьяный грузовик.

 

Теперь Сергей Иванов, предприниматель, прочитав по необъяснимому влечению переписку погибшей жены, сидит и рыдает над причиной, по которой эта сука, сука, сука оказалась в два часа дня на гребаном проспекте Металлистов (а он-то все недоумевал, чего ее туда понесло).

А перед ним – его неверная жена Наташа, она пытается оправдаться и говорит, говорит, говорит – как любит мужа, как думала о нем с нежностью за две секунды до грузовика…

Но толку говорить – Сергей ее не слышит, и еще бы он ее слышал, когда у нее и рта-то нет, а рот ее, с губами, разбитыми в лепешку и выбитыми зубами, вместе со всем искореженным Наташиным телом в морге.

Наташа пробует обнять мужа, но рук у нее тоже нет – множественно переломанные, они завтра сгорят в крематории.

Урну с Наташиным прахом подхоронят в могилу к родителям, и никогда-никогда насмерть оскорбленный Сергей не придет навестить ее на кладбище, никогда не вспомнит о своем браке ничего хорошего и сегодня же, вот прямо сейчас, пойдет с парнями к проституткам. А бедной Наташе останется шелестеть ветром в кронах кладбищенских деревьев, таять туманом на рассвете и утешаться сознанием, что оправдание у нее все же было, было, было.

 

 

 

 

 

Posted in Без рубрики

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *